Александр Леонов
(русский колокольный звон, гусли, современная русская проза)


Читальный зал | Художественная проза

Один день моей жизни

 

Содержание

Предисловие

Однажды, когда я еще учился в школе, в летние каникулы мы с мамой ехали на поезде в гости к бабушке. Поздно вечером, когда уже замерцали звезды за окнами (я смотрел в окно, лежа на верхней полке) и в плацкартном вагоне зажгли свет, появились цыганки. Они продавали леденцы, разные цвет-ные самодельные конфеты и приставали со всем знакомым «давай погадаю, красавица…» и «давай, погадаю, молодой, красивый…» В тот вечер одна цыганка, женщина уже немолодая, остановилась и долго на меня смотрела, ничего не говоря. Потом протянула мне цветную длинную полосатую конфету и не взяла за нее денег. Подарила, проще говоря. Мать сомневалась, но все же разрешила мне ее взять. Какая мать откажет ребенку, когда он очень просит?.. Совсем скоро мне стало худо. Приступил жар, и меня начало знобить. Мать переложила меня на нижнюю полку и укрыла одеялом. По радио вызывали врача, а мне становилось все хуже и хуже. Это были боковые места, я видел коридор и видел дверь в тамбур, за которой появился человек. Он прошел, не открывая двери, внутрь вагона и замер в шести шагах от меня. Люди, выходящие в тамбур, проходили сквозь него. Это была полупрозрачная тень мужчины в плаще. Я чувствовал его пристальный взгляд, взгляд не отрывающийся, спокойный, но твердый. Но я не видел ни лица, ни глаз его и ничего, кроме полупрозрачной тени.

Я заклинал, я просил маму прогнать этого человека, но она его не видела. Затем из Него стали вылетать какие-то шарики – не шарики, но «кто-то», маленькие и живые. Первым толчком они резко пролетели сквозь меня и часть меня унесли с собой. Второй раз то же самое. А после третьего – я совсем обессилел. Но Тень развернулся, не отрывая от меня глаз, потом медленно отвернул голову и ушел так же, как и появился.

Я уснул и не помню, что мне снилось. Помню, как чуть позже мать снимает меня с поезда, мы с ней идем по платформе незнакомого вокзала. В мед-пункт что ли?

После этого случая я начал думать, раньше или позже – не важно. Правда в том, что такие истории нас задумываться заставляют.

Я вырос в того, кто думает, и не может этого не делать. Может быть, и к сожалению, не может…

Этот рассказ – размышление, действительно один день моей жизни, каков он есть, с его переживаниями, размышлениями, событиями.

Я хочу поделиться одним своим днем с такими, как я: быть может, это поможет им разобраться с самими собой; и с совсем на меня не похожими: быть может, это заставит кого-то задуматься о главном.

Тот, кто откровенен с самим собой – откровенен со всем миром. Я откровенен в «Одном дне…» со всем миром. И в нем нет ни одной придуманной истории.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ПЕРВАЯ Бессонница

…Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь…

Книга Екклесиаста

Пустое. Пустое и суетливое. В тишине побыть хочу. Воспоминания о дне вчерашнем проживут во мне ничтожно малое время по сравнению с воспомина-ниями отдельных дней детства и юности, и уж тем более в сравнении с воспоми-наниями о днях, когда меня вообще на свете не было.

Я был вчера в городе и снова молча наблюдал за пустой суетой машин и людей и за их недовольством окружающими из-за недовольства самими собой. Жалкие попытки прыгать выше своей головы, пихая при этом тех, кто рядом, и карабкаясь им на шеи. Кайренок заглотил такую большую селедку, что хвост ее так и торчит из раскрытого клюва. А другой старается вырвать ее за хвост. Вырывают друг у друга да так и разбиваются оба, сорвавшись со скалы. И всюду писк комариный. Подлетает комар, садится на тебя, ты его смахиваешь. И заметь, что писк его меняется, он пищит уже по-другому. В этом писке не-довольства полные штаны и даже злость. «Ах ты, сволочь, – пищит он, – не даешь мне спокойно кровь твою пить!!!» Терпеть не могу комаров.

Пришла осень. Светает еще пока рано. Восход Солнца близок, но сотни человек еще родятся и умрут до него, и не видно еще того места, где Солнце взойдет: светает ровно, заполняет свет неба купол, а тьма уходит в другую сторону за горизонт. Этого уже достаточно для того, чтобы различать цвета. В ночи нет цвета. Ты тщетно щупаешь предмет, пытаясь понять его суть, ну хотя бы внешние качества, и в жажде разобраться, что же это такое, прибегаешь к помощи Огня. Но пламя костра вводит тебя в заблуждение, оно все окрашивает по-своему, а коварным своим мерцанием не позволяет запечатлеть в памяти четкую форму предмета. Но вот ты уже успокоился, разобрался. Ты щупал своими руками и, что самое главное, видел своими глазами. «Все мне с этой вещью ясно», – сказал ты себе и положил ее подле. А потом, в истинном свете, вдруг... Ах ты! Ё!!!

Лукавый – это не ассоциация, это одно из имен. Жалкий глупец думает: хорошо, Зло предлагает сделать для меня Добро, но я понимаю, что делает Оно это для меня с тем, чтобы потом это привело к Злу или совратило к нему. Но я умный, и поэтому перехитрю Его. Я воспользуюсь тем Добром, что даст мне Зло, а самого Зла избегну! Не понял он, несчастный, что уже попался в сети, ибо Зло не творит Добра, так же, как и Добро истинное не творит Зла даже с добрыми намереньями.

«Значит, Добро направляет человека к Злу», – сделал вывод глупец. А мудрый понял, что Зло в любой личине всегда является таковым. И есть еще третий, ничего не сказавший, но осудивший меня, не зная, как я сторонюсь Гордыни.

Четвертый бросил презрительно: «Сторонишься гордыни, в ней пребывая», - и, задрав голову, удалился.

А пятый остался со мной, потому что так же, как и я, по природе своей искал, пытаясь понять то, что понять до конца невозможно.

Вчера я взял на работе расчет. Много дел надо сделать дома. Вернув-шись из города, я пошел пройтись по селу. С центральной улицы тут же свернул, потому как очень уж она напоминала город. Девочки виляют попами. Смотрю на голые ляжки и думаю: «Женщина спасается деторождением. А иначе смысл ее?..» Говорю с ними, улыбаясь, и Лукавый потихоньку входит в меня. Из разговора понимаю, что их смысл жизни в том, чтобы дороже себя продать, и замечаю в себе другую мысль: «Надо любить своих братьев и сестер, но сейчас возможно только признавать, любить становится невозможно. Как прекрасно и благородно может выглядеть человек. Вражда, конфликты, войны. Так погрязли в трясине, что и не думаем о том, как прекрасны на земле могут быть люди, смирившие свою гордыню и живущие спокойно в гармонии и любви». Ухожу в старую часть села, тихо нашептывая себе под нос: «Замяукали котята: «Не хотим мяукать. Мы хотим, как поросята, хрюкать».

Иду мимо старых домиков. Старики и старушки сидят на лавочках и молча провожают меня взглядами. Я смотрю на них и думаю о своих предках, давно и недавно умерших.

Был безветренный вечер. В некоторых домах еще горели огни, темные стекла других говорили о том, что хозяева их уже спят. Где-то в стороне слышались песни. Седая вода старой заросшей речки, которая давным-давно остановилась, открывала глядевшим в нее причудливые очертания дна. И кто ни глядел в нее, видел в этих загадочных изображениях что-то свое.

Детей пруд пугал, взрослых – настораживал, молодых – возбуждал, а старики молча смотрели на него, и их мудрые лица как бы погружались в сон, они вызывали что-то из памяти и предавались воспоминаниям.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ВТОРАЯ Дед Гриша и борец Токтогул

Во имя Отца и Сына и святого Духа. Се азъ князь великыи Володимеръ, нареченныи въ свят?мь крещении Василие, сынъ Святославль, внукъ Игоревъ и блаженныя княгыни Олгы, въсъприалъ есмь святое крещение от греческыихъ цареи Костянтина и Василия <…> взяхъ пръвааго митрополита Леона на Киевъ и на всю Русь, иже крести всю Рускую землю святымъ крещениемъ.

Церковный устав князя Владими-ра, XIII в.

Есть в Оренбургской губернии селение, называемое Сарой. Лежит оно у речки Блявы, которая впадает в приток Урала Сакмару.

Случись вам оказаться в Саре в веке девятнадцатом, вам бы любой пока-зал, где живут Леоновы, но никто не смог бы уже припомнить, когда они здесь поселились и откуда пришли.

В ту пору Леоновых было в Саре немало. Были среди них два брата – дед Гриша и дед Денис. Силою они отличались великою. Бывало, едет дед Гриша на возу, а лошадь возьмет да и застрянет в трясине. Он лошадь тогда выпрягает, воз из этой колдобины вытаскивает и снова ее запрягает. А сам приговаривает: «Ой, куда уж тебе, родимая, я-то еле вытащил». Так любил он скотину и жалел.

Жила Сара земледелием. У Леоновых было все, что надобно для этого: и сеялки, и веялки, и множество всякого другого, чтобы ухаживать за землей, сеять, собирать, молотить и молоть.

Но окромя земледелия жители Сары ходили на лодках рыбачить. И занятие это было весьма популярно, потому как жизнь была такая, нелегкая. Ходили рыбачить от той самой Блявы да по Сакмаре далече. В наше время речки мельчают на глазах. А тогда даже Блява была судоходной: на лодках больших и малых плавали свободно. Соберутся, поплывут в Сакмару, а оттуда чуть не к Уралу. Одна беда: каков бы хорош улов ни был, один черт, по-ловину, а то и более, отдавать. Хозяйничали лихо киргизы. Жили сами по себе, а наведывались по деревням частенько. Дань собирали. И ездил с ними всюду могучий Токтогул, бороться предлагал. Кто пробовал – не получалось. Собирали киргизы дань и восвояси убирались. Так шло и шло…

Да вот как-то раз дед Гриша не выдержал. «Э-э-э… – махнул с досады рукой и головой покачал горько, – долго мы нечисть эту терпеть будем? Дай-ка я выйду!» Мужики засуетились, давай его останавливать. «Да ну, брось ты», – говорят. А Токтогул стоит, посмеивается на старика бородатого глядючи.

Да только и борьбы-то никакой не получилось. Схватил дед борца, поднял над собой и ударил оземь. У того из ушей да из носа кровь пошла. И стоял над ним дед Гриша, пока тот не очухался. Очухался, встал молча и говорит коряво: «Ну, Гриша, ты мой кунак. Со мной поедешь». И повез с собой. Долго отговаривали деда, боялись, что отравят или еще что удумают. А он одно в ответ: «Что будет, то будет».

Как поехал наперед Калык, правая рука Токтогула, и давай приемы гото-вить. С полмесяца возили киргизы деда по аулам своим да селам, угощали да потчевали.

А оброки эти с того времени в Саре прекратились. Не брали больше ни с рыбалки, ни зерна, ничего другого…

 

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Картошка

Вот и утро. Дождя нет, тихо, и это очень хорошо. Последний день сегодня картошку копать, чуть-чуть осталось.

Что бы кто ни говорил, а когда человек работает физически, его осеняют мысли, которые никогда бы не пришли ему на ум, сиди он дома и думай.

Вот по пути на свой участок, я вижу девушек. Тоже идут помогать родителям. С разными лицами идут, но в чем-то очень похожи все. Нет, это не те, которых я видел вчера, эти поинтересней будут. Вот та, в глазах которой с детства читается страсть власти. Властолюбие это губит ее жутко, потому как родители ее бедны. Где связь? Будь у нее родители административные работники, они бы сделали любимой дочке карьеру, и она губила бы с чистой совестью души других людей, а будущую семью свою нет. А так жертвой будет муж. Поистине горька его судьба, а ее еще горше.

А вот другая. Она просто хочет крутить-вертеть мужиками. «Мужчины. Ведь эти глупые самодовольные самцы должны для меня многое делать только за то, что я очаровательная, неотразимая, сексуальная и необыкновенно притягательная женщинка. Ах, ими так просто пользоваться…»

Третья проста и по-своему прекрасна. Но грубовата. Не в словах, а в крови. И это навсегда.

Удивительно, что и здесь та же картина, что и везде. Уж просто в поле вышел, а все одно – те же самые лица. Что девушкам современным от мужчин надо номер раз? Деньги. Дайте ей выбор. Вот один ухажер. Внешне он ей подходит, внутренне они друг другу подходят, но он беден. А второй ухажер не совсем в ее вкусе внешне, да и мыслят они в разных плоскостях, но он довольно состоятельный. Кого она выберет?.. А потом, все равно: сколько ты ни паши ради нее – женщине денег всегда мало.

А я ни беден, ни богат. И был однажды я женат. Мои мысли сейчас так устремились к женскому полу, что умный дядька в очках и белом халате со знанием дела воскликнул бы: «Вот типичный пример (сами знаете чего)», - и весь его храм никчемной мудрености рухнул бы с грохотом на него, потому как нет у меня таких проблем да и не было никогда. Просто, как человека думающего, не прельщает меня перспектива лежать, просунув добровольно голову под нож гильотины и лыбиться наивно своей избраннице, спускающей ее рычаг. Буду-ка я лучше делать свое дело, а там видно будет. Вот потому-то, милые девчонки, я и прохожу мимо молча, хотя сердце мое всегда открыто, и для всех.

* * *

Год выдался неурожайный, но зато отдохнула земля. Тишина в поле. Ма-ленький домик дачный. Тащу в него последний мешок картошки на спине. Все собрали. Отец и брат наливают из термоса чай. Ветер шумит. Вороны каркают, садятся на крышу домика и ковыряют рубероид. Потом, если эти дыры не заделаешь, пойдут дожди и внутрь потечет вода. От этого стены деревянные темнеют и могут начать гнить. Вот тебе и еще одно дело, мало их было…

В природе все мудрости нас учит, куда ни глянь. Замечают только не все. Вот, например, эта картошка, которую я держу в руке, молодая, свежая, крепкая. А что ей надо, чтобы попасть в жизнь вечную? Надо, чтоб ее в грязь втоптали, да чтобы дожди на нее лили и солнце пекло. А потом, отдав все свои соки без остатка во имя жизни вечной, завянуть и стухнуть. А ту, что не пойдет на посадку, ждет тьма погреба беспросветная да скрежет зубовный…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Дед Ефим

Когда выходило все семейство работать в поле – пахать ли, сеять ли – не обходилось это дело без драки. Да только не такой, как представляется нам сейчас, а незлобной и миролюбивой весьма.

Поработают добро, сядут, перекусят, отдохнут. И глядь: дед Денис подзовет к себе внучка. Ну, значит началось.

У Дениса Алексеевича был сын Филипп, а у Филиппа с женой его Екатериной детей было трое: Ефим, Иван и дочка Александра. Вот с Ефима-то все и начиналось. Подзовет его дед Денис да подзадорит пойти на деда Гришиного внука нарваться. Те сойдутся, давай толкаться, а к ним другие внуки подбегут и катавасию какую-нибудь затеют. Отцы глядят, глядят, встанут, э-эхнут, и тоже сойдутся. А потом уж и деды ради престижу начнут друг друга за бороды таскать. Пыль столбом стоит, да вороны разлетаются с криками. А какие посмелей – вокруг кружатся, да только зря. По-доброму все это было. Люди идут спокойные. «О, снова Леоновы борьбу затеяли!» – говорят. А те наборолись, друг друга похлопали по плечам да пыль постряхали, и давай снова за работу приниматься.

Вот в один из таких дней, под вечер, пришел домой Филипп с детьми, жена готовит, дети бегают, а он стол новый дубовый устанавливать взялся. Прикинул, где лучше стоит, и ножку подтачивает.

Жена его, Екатерина, по роду дворянка столбовая, детей приструнит, а он молча своими делами занимается. Она была очень строгая, дети ее даже боялись, и всему она была голова. А Филипп Денисыч был человеком добрым, трудолюбивым и мягким, хотя и побороться любил, и сложения был, как все в семье, богатырского. Так вот в тот вечер случилось так, что двинул Филипп неудачно тот стол дубовый и сыну Ивану ногу в чашечке повредил. После этого нога у него всю жизнь не сгибалась. Обиды, конечно, никогда никакой не было: любили в семье все друг друга очень. Но через какое-то время посадил Ефима и Ивана отец за тот стол дубовый и говорит: «Вам надо учиться. Тебе, Иван, потому что ты калека. А тебе, Ефим, потому что тебе служить, как медному котелку...»

То было начало двадцатого века. И даже провинциальный ветер был наполнен тяжелым ожиданием грядущих перемен.

Иван пошел учиться и стал потом учителем. А Ефим стал моим дедом, о котором я часто вспоминаю и которого я никогда не видел.

Множество разных людей с их историями проносятся в моей голове ежедневно. Так же и сегодня. Они смотрят на меня и чего-то от меня ждут. Но я должен быть уверен.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ПЯТАЯ В гараже

Полдня позади. Иду быстрым шагом, чтобы успеть, пока светло, пова-ляться под машиной. Полетело сцепление, тормоза, и аккумулятор сел. Этот металлолом давно пора на свалку, а что делать?.. Аккумулятор ночью заряжался. Ставлю его на место и лезу под машину.

Машина. Наше тело – такая же машина, только более совершенная. Когда я работал в похоронной фирме, то часто, будучи в морге, поражался тому, какая ничтожная часть человека его тело. Средство выражения в физическом мире, имеющее возможность чувствовать, думать, но все же такое убогое. И без души материал этот теряет всякий смысл. Где Это?.. То, что словами не назовешь, то, что живое, независимо от возраста тела, вечное, в жестокости погрязши - холодное, или божественно теплое. Только глаза – зеркало души как окно в Это. Окно, но все же такое глубокое...

Машина. Вот стопорное кольцо настолько сточило канавку на цилиндре сцепленья конусом, что при каждом нажатии на педаль пролетает. Но на краях этого кольца есть отверстия, и если их стянуть прочной веревочкой или проволочкой, уменьшив, таким образом, диаметр кольца, то оно пролетать не будет, и какое-то время еще можно поездить, пока не купишь новый. Машина ожила.

А вот машина времени невозможна вообще никогда, если мы безоговорочно признаем существование Бога. Хотя бы по той простой причине, что ход вещей по великому замыслу Творца человек сможет менять по своей прихоти.

Получается, что все, что происходит – это единственно возможный ва-риант. Если все заряженные частицы связаны между собой полями, на каком бы расстоянии друг от друга не находились, то уж космические тела одно-значно влияют друг на друга, а стало быть, и на Землю. Неужели весь этот Механизм ради Земли? Но, так или иначе, в движении всего этого Механизма изначально заложено движение той кометы, которая столкнется с такой-то планетой, и произойдет это именно в определенное время. Солнце умирать будет тоже в свое время. Богу известно все...

Если даже нам, людям, снятся события, а потом это происходит, и мы в восторге вспоминаем, что видели это (хотя, возможно, нам снятся разные варианты после принятия разных решений), то уж Бог-то точно все знает. Зачем же тогда мне рождаться, если известно, что я, например, своей жизнью приведу себя в ад? Значит, это в наших руках и от нашего выбора зависит, хотя Бог все равно знает, как мы поступим. Страшная картина получается.

Ну вот машина и заработала. Поездит еще немного. Закрываю гараж. Иду домой. А возле дома деревья облетают. Стоит дерево, качается. Вдруг порыв ветра сдул ворох листьев. Улетели они. Опять подул сильно ветер, и еще десяток улетел. Остались листья где как висеть. Где-то за ствол спрятались, где-то по одному на веточках, а на одной веточке два листочка висят на ветру, качаются. Ветер дует, а эти два листика держатся друг за друга. Когда-то почечками были, потом росли долго вместе. А теперь, может статься, не выдержит один листик, сорвет его ветер и унесет, а второй останется один. Лучше бы уж их вместе сорвало...

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ШЕСТАЯ Ефим и Марина

Случались с молодым Ефимом такие минуты, когда встанет он, как вкопанный, стоит, молчит и смотрит на другую сторону улицы. Или занят чем-то, а вдруг взглянет куда-то, отойдет в сторону, стоит, молчит, руки потирает и смотрит вдаль. Минуты эти случались исключительно тогда, когда в районе видимости появлялась Марина.

Марина Кузьминична Бучнева была дочерью купца. Ее отец был купец славный. Ездил в Китай торговать, да из Китая к нему приезжали, останавлива-лись надолго. Роста он был невысокого, сложения обычного, большую часть жизни провел в Новотроицке, а жизни ему Господь дал больше мафусаилова века.

В общем, была Марина роду купеческого. И хоть в душу она Ефиму запала, да многие мысли его замирать заставляли, хотя родители их были знакомы и детей меж собой познакомили давно.

Как-то раз решили соседи зарезать быка. Собрались мужики, бык-то здоровенный, приготовили все, пошли, для храбрости по стакану дернув. А Ефим стоит, смотрит: Марина идет, да слышит крики, грохот да рев жуткий. Глядь: расшибая забор, вылетает на улицу бык, а за ним мужики, кто с ножом, кто с дрыном. А бык вперед, глаза кровью налились, рога выпятил. И никого на пути у него, и ничто бежатъ не мешает, окромя несчастной Марины. Испугался за нее Ефим жутко, не мешкая побежал на быка, за рога его схватил и в лоб со всей мочи кулаком врезал. Бык на задницу сел, а Ефим стоит, за рога его держит, а ногами в землю упирается. Свалил, а мужики уж зарезали. Вот и познакомились поближе. А домой Ефим идет, руки потрясываются, и отчего – до конца не поймешь. То ли бык тому причиной, то ли страх, что Марину покалечит, то ли после знакомства дрожь, а может то, что год ему только восем-надцатый, а Марина его старше на несколько лет оказалась, хотя он младше и не выглядит. А может, всё вместе. Только радость в душе какая-то наблюдается и благодарность Богу за неурядицу такую превеликая.

* * *

После случая того прошел год с лишним. Решил Ефим кольцо золотое Марине преподнести. Кольцо отменное приготовил и робко двинулся к дому Бучневых. То была зима. Бучнев Кузьма, отец Марины, охочий был до охоты. Даже на санях своих рогатину такую установил деревянную, чтобы как по дороге волка увидит, можно бы было ружье вскинуть на нее да с ходу подстрелить зверя. И волки, видать, сани-то его хорошо запомнили, потому как в этот день, когда в санях из соседней деревни возвращалась дочь купца Марина, целая стая волков выбежала из леса и погналась за санями. Кучер орет, лошади несут, Марина не растерялась и отбивается чем попало от волков, что уже вот-вот в сани прыгнут. И вдруг выстрелы. На пересечении дорог съезжаются двое саней, и, во-вторых, опять как промыслом Божьим, Ефим. Стоя с саней стреляет. Стая рассеялась, встретились сани. Вот здесь, в тишине, между лесом и полем, примерил Ефим своей избраннице золотое кольцо, согретое в морозный день теплом его сердца. Марина уже сердце свое Ефиму отдала, но мысли о том, чтобы пожениться, вызывали в ней не меньше волнения, чем в нем.

Самое страшное событие в истории России двадцатого века уже свершилось. И думать приходилось больше, и откровенность, и честность, и лицемерие, и предательство становились явными, они представали пред понимающим сорвавшими маски, и каждого помыслы обнажились.

Отец Марины, Кузьма, понимал, что не быть ему больше купцом, и по-нимал опасность грядущих перемен и их непоколебимую тупость. Но к замужеству своей дочери относился, как и прежде, а потому находился в сомнении и молитве.

Марина тем временем размышляла в уединении и часто, выходя на балкон, смотрела в ту сторону, где был дом Ефима. Кольцо она надела и поглаживала его, размышляя о грядущем. Смотря вокруг сквозь острия кованых стенок балкона, она видела весь этот родной мир насаженным на какие-то зверские пики нового времени. И однажды, опершись о кованые перила балкона, под которыми и были эти стальные стрелы, и, скользнув ногами по гладкому полу, она перелетела через балкон и полетела вниз. И здесь, в доказательство многих лозунгов нового времени, она должна была разбиться. Но Бог распорядился иначе.

Услышавший крики отец выбежал на балкон и увидел дочь, висящую на острие кованой стрелы, прошедшей между пальцем и кольцом. Подняв ее, он вызвал доктора, так как палец был вывихнут, и долго потом смотрел на ее кольцо с рубцом. Марина спросила его: «Ты хочешь, чтобы я его сняла?» Он ответил: «Не надо его снимать».

В 1919 году Ефим и Марина поженились и Ефим ушел в армию. На Кавказ.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Молния

Кто вам внушил, что смысл жизни в том, чтобы пожить подольше да увидеть побольше, чтобы вкусно есть и сладко спать, чтобы больше удовольствий получить от своего существования?

А я вам скажу, что нет счастья истинного в теплом, сытном, обеспеченном гниении души бессмертной, не чувствующей уже мертвячей вонючести своего разложения.

Кто убедил вас каждый день откладывать главное?

Поздно будет для того, для чего вечно рано казалось.

Кто соблазнил вас видимым миром настолько, что Книгу признали килограммом бумаги, опытами бесчисленными то подтвердив и в то Ее оценив, осмеяв неразумность Создателя Ее? Настолько, что Любовь уравняли с похотью, а человека с мяса центнером.

А я скажу вам, что мир сей суть тюрьма, хотя и просторная. И срок наш мал, а исправиться нужно, иначе век свободы не видать. И век сказано настолько мягко, насколько мать к дитю мягка не была.

Говоришь ты: «Я не такой, каким кажусь, я совсем другой внутри, просто меня никто не понимает!»

А я скажу: «Мы не то, что думаем о себе, но то, что делаем! Ты – тот, кто ты есть, а я – тот, кто я есть, что бы я о себе не думал и как бы себя ни оправдывал».

Так не бойся же грома. Недавно была сильная гроза. Я работал в поле. Но вот пошел ливень, и я забежал в домик, чтобы укрыться от него, а дверь открытую оставил. Стоял я на деревянном полу и любовался грозой, восторга-ясь мощью ее. Полной грудью дышал этим особым воздухом. И вдруг Б-А-Б-А-Х!!! Я в миг оказался пригвожденным к полу. Сердце замерло, и я не мог пошевелиться несколько секунд. Лишь потом я понял, что произошло. То молния шарахнула прямо в нескольких метрах.

Я продолжал наблюдать за грозой, но совсем по-другому. Нет, не со страхом, тоже с восторгом, но другим. И задумался не на шутку. Вот так всем гордый рог сшибет Тот, выше кого нет. Так если молнии бояться не стоит, то что же в сравнении с ней человеческие суждения о тебе, условности, интрижки?.. Ибо ничто не вызывало в моей жизни большего испуга, волнения в один миг, чем этот случай. И жалок я в том, что удара молнии устрашился больше, чем Бога…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Возвращение домой

Мертвые всюду. Мертвые. Смерть…

Кто сидя, кто лежа… Тиф…

Поезд отходит скоро. Люди спешат, быстро идут по платформе, обходя зигзагами сидящих и лежащих. Сел у столба кто-то, вроде бы отдохнуть. Лицо бледное. Не встал больше. Кто-то пробежал, задел – упал в грязь, не шелох-нется.

А ведь усталости Ефим не знал, бывало. Теперь не узнать… Ноги подкашиваются. Хорошо, друг рядом. Хороший он друг, надежный, проверенный. Хватило же у него еще сил места занять. Ах, друг ты мой хороший, вдвоем мы с тобой домой возвращаемся. А помнишь, они тоже мечтали?.. Помнишь?..

Черные точки в глазах, стоит только повернуться резко – забегают, закружат. Кровь в голову – бах жаром… Прояснилось. Идет опять осторожней. Снова понос дает о себе знать. Да только же что… Мать вашу! Сука! Куда? На другую сторону через пути не добежать. Пошагал к красной кирпичной развалине без окон. Скрылся за углом. Через четверть часа появился. Веревку на поясе затягивает, завязывает.

Армянин. Дыню хочу или арбуз. Дыню не советует. Это верно, не надо дыню. Арбуз тоже, наверное, не надо. Помидоры. Что-то приглянулись помидоры. Да, решил! Один килограмм взял. Взял и тут же съел. Прикинул - и на оставшиеся еще килограмм взял. Пронесло еще раз. В вагон залезать друг помог. Место показал. Тронулись…

…И ехали месяц. Понимал одно: «Если выйду из вагона, то уже все…»

Друг поздоровее. Все ходил за двоих паек брал. Мутно… Черные точки кружатся, и снова кровь в голову – бах… Нет, не все еще, живой… Друг ты мой хороший…

…Марина, Шурка, Ваня… в глазах, отец, мать, черные точки… По всей дороге мертвые сидя да лежа…

* * *

Приехал что ли?.. Приехал. Воздух как будто знакомый, родной. Здания знакомые уже. Только что-то не до чего уж. Надо шевелиться, раз уж доехал. Надо! Поднимайся! Двигайся, двигайся!!! Пошли ноги. Сами идут. Голова где-то не здесь будто. Идут ноженьки. Как-то коряво, будто пьяный. Самому даже смешно. Сил только смеяться нет.

Добрался до Блявы. Дядька тут живет рядом. Помнится… А ему не помнится… Не узнал дядька родненький, не узнал. Заново знакомиться пришлось. Отдохнул немного. Дядька ходит все вокруг да головой покачивает. Сам повез домой на телеге. Телега трясется, весь ливер вместе с ней так сотрясается, что того гляди развалишься по частям. А все одно сидя-то оно лучше. Видать уже первые дома вдали, куда тут лежа-то. Вот же оно все, родное, теперь как на ладони… Шурка! Сестра! Прыгнула на телегу к дядьке поближе и болтает что-то.

«Что ж ты с братцем-то не разговариваешь?» – дядька ей.

А она как глянула: «Ба-а-а!.. Боже мой!..» Пальцами рот закрыла и застыла.

Дальше еще хлеще. Подъехали к дому, выходит мать. С братом разговаривает, Шурке что-то сказала. На Ефима ноль внимания. Брат ей тогда и говорит: «Что ж это ты, с братом разговариваешь, а с сыном не хочешь?..»

Как глянула… Так без сознания и упала.

* * *

После этого лежал Ефим полгода. Ходил к нему все эти полгода ветврач. Лечил. Филя Федорович звать. Полгода прошло. Лежит. Вдруг в один день приходит Федорович с досадою такой. Дал что-то выпить и ушел молчком. Чувствует Ефим с утра – отошло вроде бы все. «Умирать, наверное, буду, – говорит своим, – Филю Федоровича позовите». Ну, побежали, конечно, приве-ли.

– Ну, чё, Филя Федорович, – говорит ему Ефим, – умирать я, наверное, буду.

– А ну?! – отвечает тот. – Поднимись! – Давай слушать. Послушал, послушал. – А ну, сядь.

Ефим сел. Тот опять послушал, постукал.

– А ну, встань.

Встал. Похлопал Ефима по плечу и добавил: «Ну, теперь не помрошь!»

Что он дал, как ни спрашивали, как ни выпытывали, так и не сказал. «Или бы, – говорит, – умер, или бы встал».

Видно нельзя лечить было так…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Крик

Неужели они не могут признать друг друга без бед? Неужели надо про-сить у Бога войны, чтобы чужие люди бросились друг к другу и признали друг друга? Неужели только так и никак иначе до них не доходит? Что же вы делаете, люди? Что же вы идете с гримасой безразличия и безучастности? Виноватых находите среди тех, кто рядом, а виноватые никогда почти рядом с вами не были. В набитом битком рейсовом автобусе не едут те, кто обворовывает страну, что ж вы зубы друг на друга скалите?

Господи, помоги мне достойно прожить, оставить дел добрых и света и сдохнуть достойно. Невыносимой пыткой было бы жить долго в этом обществе лицемеров, трусов, зверей и невежд. Что надо этому обществу от меня? А вот что! Затоптать меня, ставить подножки, уничтожать, но!!! Но чтобы при этом дела мои добрые были! И жили. Что же вы делаете, братья? Что же вы делаете?

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Презабавнейшая история

В жизни человеческой происходит столько забавного, интересного, страшного, чудесного и чудного, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Если, конечно, человек сам не прячется от жизни.

Жили Ефим да Марина трудной, но полной жизнью.

Первая дочь, Полина, родилась в 1920 году. Живет, слава Богу, до сих пор в славном городе Владимире. Совсем недавно еще заезжал к ней и удивлялся в который раз, что я уже несколько лет двоюродный дедушка.

Вторым был Гриша в году 22-м. Умер потом в 14 лет от двустороннего воспаления легких.

Ваня тоже умер ребенком.

Яков родился в 25-м году. Будущий военный летчик.

Затем появилась на свет Анастасия в году 1929-м.

Потом Любовь (1935) (ребенком утонула в роднике), Ганя, тоже умерла рано, Анна (1936), Любовь (1937) и младший Григорий 1946 г.р.

Тяжело было, не то слово. Но от рождения детей, как видите, не бегали.

В 39 году семья переехала в Медногорск. Ефим пошел работать забойщиком на кварцевый карьер оборонного значения. По этой причине, когда началась война, в армию его не взяли.

Ели лебеду в войну, крапиву.

В один год вскопал Ефим на горе кусок земли и посеял просо. Как дождались, живьем ели. За счет этого тогда семью и спас.

Когда второе из самых страшных событий ХХ века было позади, родился последний ребенок – Григорий, поскребыш, так сказать.

Рос парнем смышленым и самостоятельным. С детства помогал отцу при-страивать дом и растить сад. С детства же проснулась у него любовь к дереву. Игрушки из дерева сам себе придумывал и делал. Других-то все равно не было.

А Ефим тем временем от рутины этой да жизни горькой как-то закручинился. Напало на него то, что называется унынием, и стал он больше обычного пить.

Долго ли, коротко ли, а приключилась с ним презабавнейшая история, которая по помыслу Божьему впасть в пьянство ему не позволила.

Сидит он как-то ночью один за столом дома и пьет. Ночь на дворе темная, спят все давно, собаки и те уж не лают, не ходит никто на улицу, одним словом – тишина.

И вдруг слышит Ефим, как за окном его кто-то зовет: «Ефим, – говорит, – выходи!» Ефим глядь в окно – темно. А голос все зовет. «Выходи, выходи!» – говорит. Взял он тогда топор и вышел во двор. Нет никого у дома. Обошел дом, назад зашел. Только за стол сел, а голос пуще прежнего: «Нет, – говорит, – ты, Ефим, давай к нам выходи!»

Глядь Ефим снова в окно, а там черт. Натуральный. Сквозь окно вылупился: волосатый, с рогами. И продолжает звать да пальцем манит. «Ну чё уселся, – кричит, – выходи давай!» Кричит, а в дом не входит. А в доме все спят, как будто не слышат ничего.

Так тогда сердце у Ефима ёкнуло, да к стулу его так пригвоздило, что бросил он это дело, и впредь, если и приходилось выпить, то делал это с такой опаской и так крайне осторожно, что пьяным больше и не был никогда…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ О законах

Вечер спускается. Я скидываю с себя грязную и замасленную одежду рабочую, иду в ванную, отмываю хорошенько руки и сам душем ополаскиваюсь. Теперь пойду пить пиво. Одеваюсь чисто. Пиджачок недорогой, но аккуратный, иду.

В провинциальных маленьких городках, тем паче в селах, пойти молодому человеку особенно некуда. Выбор достаточно прост: подвалы (в каждом своя тусовка), дискотека (большая комната упитого и обкуренного молодняка (и не только), конвульсивно дергающегося под сатанинские ритмы). Причем, если какой-нибудь безумный негр на записи под забойный ритм выкрикнет по-английски «Кто не убил белого, тот не человек», то все дружно воскликнут – «Йес!!!» и продолжат дергаться, как бараны, ничего все равно не понимая.

И еще есть ларьки, которые до ночи работают.

Я выбираю третье за недоступностью в данный момент другого, более достойного.

Не надо питать иллюзий, братья мои, лучше не будет. Невозможно идеальное устройство жизни на земле, и любой, кто призывает вас к строительству такового, лишь лжец и насильник душ и жизней человеческих. Ибо сами законы, по которым ныне существует все живое – суть не те законы, по которым будет жить «Город золотой».

Смотри, как кошка пожирает мышь, собака в поле – хомяка, медведь – рыбу. Не хруст костей жуткий слушай, а смотри внимательно им в глаза. Ты видишь в них грех? Его нет там. Не дано селедке шипов, сколько бы поколений ее не удирали от хищных птиц и рыб, а касатки умирают от старости и им всегда сопутствует успех.

Мы же вольны выбирать, творить зло или нет, но мы чувствуем, что есть зло. Понимая, что по отношению к тебе сделали зло, ты отвечаешь злом. И ты можешь оказаться более виновным, нежели тот, кто тебя обидел. Ибо, если он слеп, он может не осознавать до конца, что творит, но ты, понимающий, будешь виновен дважды. Идеально все то, что сказано нам Христом. Подставив вторую щеку и даже дав себя убить, ты самой короткой дорогой придешь в Царство небесное, отрекаясь от Зла этого мира. Но мы слишком слабы для этого, как ни глупо это звучит. И находим оправдания каждый себе, и убеждаем себя и окружающих с пеной у рта в своей правоте. Держимся изо всех сил за мир вещей, хотя ни одну из них не можем взять с собой. С чем пойдем мы на тот свет?

На дороге раздавленная машиной собака. Голова застыла на передних лапах. Задние лапы перемешаны в кашу. Кишки по дороге разбросаны. Подбежала к ней Жучка живая, посмотрела, понюхала и побежала дальше. По-смотрел я ей в глаза и не нашел там ужаса или страха. Удивился…

Животные пожирают друг друга и растения. Законы существования жизни на земле никак не согласуются с возможностью воцарения мира, добра на земле, всеобщего взаимопонимания и любви. Потому как тогда даже каждое растение ждала бы совершенно другая судьба. Оно бы росло, расцветало и переходило в качественно новое состояние, не будучи ни сорванным, ни съеденным, не засыхая и не умирая. И так со всем живым. Как бы мы ни были до-бры к окружающему нас живому миру, мы каждый день будем давить сотни живых существ: насекомых, жучков, паучков - и никуда от этого не деться. Но миру, отданному на откуп дьяволу, служащий и связавший путами себя с ним, скинет ли оковы эти?

Продавщица смотрит в маленькое зеркальце и давит ногтями прыщи. Рядом со мной садится старый знакомый, один из тех, кто среди местного населения свой из своих. Поддатый уже изрядно. Несколько общих фраз, ничего не значащих, потом сразу фраза из тех, которые не забываются:

– Ты знаешь, – говорит он мне, – я тебя уважаю, несмотря на то, что ты там на этих гуслях играешь, несмотря на это, я тебя уважаю.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Иван и разбойники

Отец Ефима, Филипп Денисыч, умер так. Трудился он всю жизнь. Так в один день работал в поле. Ставили стог с бабами, он подавал.

– Ну, – говорит, – бабы, работайте, а я чего-то уморился, устал. Отдохну.

Сел около стога и умер.

Иван, брат Ефима, в то время работал учителем. Ходил в сельскую школу каждый день несколько километров, несмотря на свою хромоту.

В те самые «холодные» пятидесятые встретились ему на пути двое. Убежали из тюрьмы или выпустили по амнистии - неизвестно. Так вот, подходят они на дороге к Ивану: один крупный мужичок, с ножом, другой – худой совсем человек. В тряпье оба. А Иван бутылку водки домой нес. Как только увидел, что к нему эти двое приближаются, так бутылку в рукав засунул. Сам-то не сказать, что одет уж очень. Идет, хромает, в телогрейке.

Ну, встретились. Здоровый говорит: «Ну что, мужик, давай раздевайся». Подумал Иван малость, вздохнул и отвечает: «Ну, давай, раздевай, раз тебе надо». И руки приподнял.

Тот, недолго думая, нагнулся пояс расстегать, а Иван Филиппыч рукой с бутылкой в рукаве со всего размаху по башке его и тяпнул. Здоровый упал, не шелохнется. Худой-то человек ноги в руки и деру дал. Посмотрел Иван: лежит родимый, не двигается. А что делать-то? Пошел домой.

На следующий день рассказали, что убили на дороге зека. А второго Иван больше никогда не видел. Мучила его история эта, конечно, а как иначе? Ведь раздев, разув, все равно зарезали бы. Можно ли было поступить иначе, и мог ли разумный выход найти Иван в этой истории – нам говорить сложно. И судить невозможно.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ К атеистам

Когда великолепный закат выворачивает душу наизнанку, я беру в руки гусли и пою. Пальцы заставляют струны звучать каждый раз по-разному. Я пою о давно ушедших днях, о людях и героях, забытых своими потомками, о душе. Иногда бывает, что вместо этого я вечером читаю. Но сегодня мне хочется петь. И я хотел бы освятить округу духовными стихами и молитвой, но за окном, у соседского огорода, сосед с соседкой учат внука, и их голос слышен на всю улицу.

Сосед тычет пальцем внуку в нос и говорит во весь голос: «Ты почему даешь себя обижать, разве мы этому тебя учили?» Она добавляет: «Запомни на всю жизнь, что тебе сделали плохо, ты должен обязательно то же сделать ему! Понял?!!» Внучок в растерянности кивает головой. Мол, «да». И тогда опускаются руки.

Вы, те, кто убеждает нас в том, что жизнь после смерти – бред, те, что доказывают существование только лишь материального мира, причем, только видимого и ощущаемого примитивными человеческими органами чувств, уче-ные дядьки, смеющиеся над Богом и Его законами, я обращаюсь мысленно к вам. Подумайте своими учеными головушками, что будет, если мы все с вами согласимся и убежденьям вашим поддадимся?..

В мире, где имеет смысл лишь животное и материальное, где после смерти меня не ждет ничто, кем стану теперь я и кем будете вы? Тогда среди людей будут так же охотники и жертвы. Не станете ли вы первыми же жертвами? Ведь чаще всего вы слабы и нетвердо стоите на ногах.

Высшее, во что можно будет мне верить, отринув «сказки о Боге», по-учения святых отцов - это в добро, в природу, а также в такие понятия, как гу-манность, человеколюбие (скорее, человекотерпимость, поскольку мы принадлежим к одному виду) и тому подобное.

А на кой мне все это, если после смерти я кану в небытие. У меня достаточный опыт жизни с домашним хозяйством. Мне хочется есть – я ем, хочется пить – пью, хочется еще чего-то – возьму. На лидерство я не претендую. Но если ты лезешь ко мне, то что тебе надо? Что я тебе должен?! Какие такие налоги? Я согласен жить в доме с печкой и без света. А человек такой упрямый, что не уйдет. Тогда, в порядке вещей, что я тебя прибью. Чтоб мясу не пропадать – съем. Так? Что тебе может быть надо в моем доме, на моей территории, если я тебя видеть не хочу? Чего мне бояться, мести? Какая месть? Все по звериным законам. Сколько смогу, съем и убью, и возьму то, что мне надо у другого, слабого, например, у вас же. А вы молчите, сморчки, пока не съел. Умру? Звери об этом не думают. Умер и умер. Там все равно тебя ничто не ждет, и отчета никто не потребует.

Какие тогда в жизни могут быть органы власти? Какой такой власти? Я сам себе хозяин. Какие такие законы? Я сам себе закон. Совесть? А что это? И зачем она нужна, раз с концом жизни моей все потухнет и меня больше не будет никогда и нигде?

Вы сами не понимаете, что творите. Если вы считаете Православие религией слабых, значит, вы просто плохо знаете великие подвиги православных христиан. Вы готовы отдать свои жизни за свои идеи? Нет, потому что они мертвы. Они не живут даже в вас, и не откровенны вы даже с самими собой.

Сотворил ли атеист хоть одно мало-мальски достойное произведение искусства? Если только атеист по названью, но с верой в душе.

Что может сотворить великого человек, высшая планка для сознания которого в лучшем случае понятия: красота, добро, гармония - который истинного значения такого слова и чувства, как любовь не понимает? Любовью у него можно заниматься…

Я ведь, любезные мои, сдерживаю себя не из-за страха перед людьми. И для меня самым легким было бы плюнуть и выпустить наружу свою звериную природу.

Но пока я и братья мои на свете есть, не будет Содома и Гоморры, и рано петь панихиду по Святой Руси.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Лунатик

Младший сын Ефима Филиппыча, Григорий, рос, как мы уже сказали, самостоятельным малым. Любил дерево, не знал устали, и за все-то дела брался он с охотою.

Когда расстраивали отчий дом и вокруг валялись доски, стропила, бревна и всего другого куча, начал по всем этим нагромождениям Григорий гулять по ночам. Да гулять так, что потом не помнил, чем и встревожил отца его, Ефима, весьма.

Ляжет, значит, Ефим спать, устали все вусмерть. Семья вся тоже спит. По-шел по дому мирный храп, и звезды над избой горят. Дымок над крышей тихо вьется, и трель в ночи, и пенье льется. Трещат кузнечики в траве, и слышен страстный крик лягушек.

А во дворе… А во дворе…

Вдруг просыпается Ефим от того, что во дворе с подозрительной частотой повторяются непонятные звуки. Будто кто-то лезет сквозь все то безобразие, что на улице, к дому. Марина тоже просыпается. «Ну, - говорит, - посмотри?..»

Выходит Ефим и что же видит?.. Его собственный сын по бревнам и доскам ходит под полной луной. Ходит с закрытыми глазами, будто его кто-то водит.

И удивительно другое: тут с открытыми глазами не пройдешь. Кто попробует, не пройдет пяти шагов – упадет да голову себе свернет. А этот ходит как ни в чем ни бывало. Волновался Ефим жутко тогда. Говорила ему Марина – жена, что нельзя таких лунатиков резко будить. Проснется резко на ходу и навернется вниз. Марина Кузьминична вообще отличалась способностями врачеванья яркими и детей своих, в основном, лечила сама. Помнят они, как пошепчет она над ними, даст что-то попить, уложит спать, а наутро хворь отступит.

Так вот бывало, что и она наблюдает молча, высунув голову из открытого окна, как муж ее за сынком по этим лабиринтам опасным ходит, шатается, все пытается тихо нагнать.

Ходит, ходит так за ним, еле-еле со спины нагонит, возьмет, обнимет бе-режно, тот проснется.

- А?..

Посмотрел вокруг на звезды яркие, луну. Отца щетина колкая.

– Ну, пойдем, сынок, – скажет отец, – все хорошо, хорошо…

И понесет его домой. Заснет Григорий и больше не встает до утра. А ут-ром за работу…

Продолжалось это до того времени, как Григорий пошел в армию. Уже в армии как-то сам проснулся, открыл ночью глаза. Стоит у койки. Смотрит, вроде не его, чужая. Огляделся вокруг. Совсем в другом конце казармы ока-зался. Пошел свою койку искать. Это было последнее ночное похождение. Больше такое не повторялось уже никогда.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Мертвая деревня

Я часто вспоминаю время веры, счастливого предчувствия и радости, которое охватывало меня, когда я лежал на крыше собственного дома и смотрел в небо. Это было во времена окончания школы и первых лет студенчества. Потом все это умерло. Я видел вымершие деревни. Дома-то стоят. Когда идешь по заросшей бурьяном улице, кажется, что сквозь эти мертвые окна кто-то тайком смотрит на тебя. Идешь, а вокруг тишина. В лесу та деревня. Деревья качаются важно, влекомые ветром бегут облака. И эти мертвые окна. Зайдешь – тишина. Диван добитый, рваный мышами. Три фотографии на стене. Печь разобранная в поисках клада, в подвале заначка в песке. Видать, дедок припрятал, да так и не пришлось…

Интересно мне, как умирают деревни. Колодец пустой, без воды. Баня за-росшая, хлев, провода обесточенные. В одном доме мелом написано на железной крыше ржавой: «Ушел в лес за ягодами, к вечеру буду». Давно написа-но.

Нет никого и ничего живого в деревне в две улицы с названьем «Растови-цы». Вот так же и в моей душе.

Была жизнь. Виделось будущее, и виден был смысл. Теперь тишина. Втягивает в себя то, чего и не хочешь, а иначе нельзя. Сопротивляешься, насколько силен, но сосет и засасывает, и из воронки той не выплыть, покуда ты жив, засасывать будет всегда. Рутина, от которой хочется пить. Работа, которая, чтобы жить. Среда противна, а кто меня спрашивал, в какой меня среде родить?..

Теперь я спускаюсь все ниже и ниже. Я уже не сижу на крыше. Я сплю на кровати, усталый. Вы хотели, чтобы я был такой, как все, или вообще не был.

Да! Да! Да! Я – белая ворона. Меня клюют и заклюют. Но черной я не стану все равно. Если на время только в грязи изваляют.

«Не стоит село без праведника». Ах, как бы я хотел найти этого правед-ника, который живет в нашем селе. Может быть, тогда бы стало чуточку легче.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Григорий и Ольга

Необозримость путей человеческих, сложных переплетений судеб и случайных встреч вовсе не доказательство их хаотичной природы.

В кузове машины, что везла студентов Орского педагогического института на сельхозработы, парней было всего четверо. Студентка первого курса Ольга, красавица с золотыми волосами, спрятанными под косынку, рассматривала их изучающе, как смотрят только скромные незамужние девушки.

Первый – молодой и улыбчивый – «братишка», второй – заносчивый, видимо, большого мнения о себе, третий – полненький татарин. Ну, а четвертый – серьезный, взрослый, в длинном плаще и очках, показался ей то ли преподавателем, то ли выпускником, но в любом случае – женатым мужчиной. Это и был Григорий – сын Ефима, внук Филиппа, правнук Дениса Алексеевича.

Ольга полюбилась ему сразу, и долгое время он не решался познакомиться с ней, слишком она была прекрасна.

Учились они на разных факультетах. Увидеть Ольгу Григорий мог только на вечерах, но нарядная, необыкновенно притягательная и строгая, она казалась еще более недоступной. И он уходил на квартиру, слушал классическую музыку и думал о ней.

Через два года они встретились на лекторском отделении, разговорились. Потом, как бы невзначай, он попадался на пути в столовую, на лестничной площадке. Иногда она останавливалась, и полчаса большой перемены пробегали незаметно для них обоих. Звенел звонок. Она с улыбкой разводила руками и убегала по лестнице на третий этаж, на свой литфак. Это случалось не часто, но стало и для нее приятной необходимостью.

И вдруг он исчез. Надолго. И тогда она поняла, что ей не хватает этих встреч, ей стало тревожно. Но она не знала даже его фамилии.

Оказалось, тяжело заболел его отец, Ефим, перенес операцию, и Григорий уехал к умирающему отцу и был с ним до последнего его часа, а потом приехал забирать документы. Учиться дальше не видел смысла. Потрясенный смертью отца, оставшись один, решил вернуться домой и пойти работать.

Вот они снова встретились на лестнице и этим же вечером уже гуляли по вечернему Орску. Это было их первое свидание.

– Ты же не попадешь на последний трамвай? – с непридуманным волне-нием говорила Ольга.

– Ничего страшного, доберусь как-нибудь, – отвечал Григорий.

Ему не хотелось уходить. По прошествии часа ночи он начал свою даль-нюю дорогу – с одного конца города на другой, пешком, на квартиру в старый город.

Он был молод и счастлив. Он и представить себе не мог, какие каверзы готовит им с Ольгой жизнь, но твердо знал, что жить им вместе до самой смерти.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Рассуждение о трех известных изречениях

Господь не создал человеку ничего лишнего, и ничто не нужно отсекать накануне Царства Божьего. Пусть каждый член славит Бога.

Так можно дославиться.

Лучше вырви глаз и отбрось его от себя, чем всему быть ввергнутым в Гиену Огненную.

Придется вырвать все.

Если бы вы были холодны или горячи. Но поскольку вы теплы, не видать вам Царства Божьего.

Взаимоисключающий треугольник.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Глава без названия

Что же в жизни предков радует и помнится? И почему наша жизнь темна?

Жизнь! Жизнь!!! Живы ли мы?!! Мы дышим, едим, смотрим и не видим, слушаем и не слышим, ощущаем и не чувствуем, трахаемся и даже думаем. Но живы ли мы? Мы живы? Или мы ходячие трупы? Думающие мертвецы? Где в нас жизнь, если не в сердце. Работающий ум не есть доказательство жизни в нас.

Мы живем с физической точки зрения, но мертвы с точки зрения духовной, потому как не можем сделать ничтожный шаг, дающий нам счастье, свободу, спасенье и свет.

Все деньги мира не стоят одной человеческой жизни, не стоят убийства живой воплощенной души, которая суть целая вселенная.

Дающий получает взамен больше, и все это знают. Ты отдаешь бедным то, что тебе не надо, и этим даже счастлив. А что тебе надо? Смотри вокруг. Что ты возьмешь с собой в могилу? Может быть, золотое кольцо? Нет! Может, машину, дом? Нет! Может страх твоих врагов? Нет! Может неистребимую тяжесть грехов своих? Да! Ничего нельзя будет исправить. Ты будешь один, и ты будешь жалок!..

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Америка. Россия.

Красный закат. Лучи солнца пробивают облака и устремляются в небо. Сами облака принимают живые формы. До удивления напоминают животных, будто тысячи невидимых художников трудятся над этой великолепной картиной.

Оторваться невозможно. Хочется уйти. Идти по этой дороге на закат и не возвращаться. Запад?.. Пусть не обижаются на меня американцы, я не националист и не расист по природе своей, но жизнь учит и вносит свои коррективы с приходом опыта. Не будем скрывать, американцев раздражает, когда мы не перенимаем их образ жизни, мышление. А что перенимать? Культ денег? Отвратительную систему питания, от которой уже каждый третий американец страдает ожирением? А у нас прекрасная кухня. Духовные традиции пасторского втирательства и мозговынимации? Выступления пасторов, как их же реклама, рассчитаны на идиотов. Не ведитесь и на рекламы, не захламляйте свой дом барахлом. За эти деньги, на которые вы купите очередную фигню, можно спасти человеческую жизнь.

Пастор покажет счет в банке и скажет: «Наводнение - это кара господня, немедленно, пока не поздно, перечислите нам деньги и спасетесь. Не перечисляйте. У вас есть рядом церковь, которую реставрируют, внесите вклад на восстановление своих духовных ценностей, ибо ваши предки, возможно, ее и рушили. Рядом с вами десятки людей истинно нуждающихся, причем порядочный нуждающийся человек еще и постыдится просить. Но ему нужна помощь.

Американская культура?

Они действительно изредка снимают достойные фильмы, но, в основ-ном…

Меня несколько удивляет наивность американцев в изображении Дьявола и раздражает то, как они смакуют его образ, выкидывая на задворки Бога. В самом этом смаковании уже есть какая-то массовая патология. Причем Враг человеческий, как правило, высвобождается из заточения, как будто его не было в их жизни до этого момента. Все было правильно, Зла в их жизни не было, и вдруг Он появляется, и предстоит борьба с Ним с использованием всех современных средств вооружения. Числа, даты, научные объяснения. Потом, конечно, американцы спасают весь мир. По одной и той же схеме, независимо от сюжета.

Мне очень интересно: они действительно думают, что это близко к истине? Или придуряются просто? Наверное, это все-таки резонирует с мнением большинства. Или же «Жизнь пришла из космоса». Еще один сюжет дебильный. Вот и объяснение происхождения человека. А откуда же появилась жизнь на другой планете? А, оказывается, это когда-то с Земли улетели наши предки в конце бывшей цивилизации, перед глобальными катастрофами. Вот и объяснили всё. Успокоились. Логично? Логично!

А не думали американцы о том, что не будь России, которая им так мешает, они не получали бы необходимой жизненной струи, идей, мыслей, души, если хотите, для полноценного существования, и давно бы превратились в окончательных зомби? Я понимаю, что преувеличиваю, но в этом есть доля правды.

И уж точно правда то, что судьба России и моя судьба очень похожи. Нам мешают, оскорбляют, не любят за то, что мы не похожи на окружающих. Но оказывается, что жизнь наша для этих же окружающих важна, если даже сами они этого не понимают.

А у нас другая беда.

Собирают народ власть имущие. Ставят среди народа вещевых мужиков, одетых средне, авторитетно выглядящих в народной среде, здоровых. И спрашивают власть имущие: «Ну, что, народ, как в этой ситуации поступать будем? Как вы хотите, так и сделаем. Так или эдак?»

Вещевые мужики начинают ото всюду кричать: «Так! Так!!! Так лучше!» Народ весь, как бараны: «Так, так!!!» - «Ну, что ж, – говорят власть имущие, – вы сами решили, давайте так».

Сделали все, как им выгодно на данном этапе. Прошло время, награбили. Народ, конечно, все равно в жопе. Разворовывать стало нечего, надо создавать то, что можно будет воровать. Собирают опять власть имущие народ. «Ну, что, – говорят, – попробовали так, как вы хотели. Сами же так хотели? Вот смотрите, что из этого получилось. Давайте-ка теперь эдак! Насладились свободой. Вот вам ее горькие плоды – засучивайте теперь рукава, мужики, и давайте вкалывать». Будто они до этого не вкалывали. Вот так бедный русский человек и мается. Но чтобы собраться вместе, пойти и той же администрации по башке надавать, этого у нас в крови нет. А что, кто в таком случае виноват? Сто человек? «Кто подстрекал?» - «Никто! Все так считаем. Пинка под зад и пусть катятся» - «Кто организатор?» - «Какой такой организатор?! Вы выбирайте выражения-то…» Что сто человек посадят за то, что за безалаберность, безответственность, беспредел, наглость и хамство по башке кому-то настучали? Не думаю. Зато друг на друга зубы скалить - это мы умеем. И еще «моя хата с краю, ничего не знаю». Пусть хоть рабами нас же на своей земле сделают, но пока есть что терять, ни о каком единстве в России речи быть не может.

А ведь у Православного человека, между прочим, всегда должно быть место и ратному подвигу и защите Отечества, родины. Да только вот и воинами-то нашими тоже манипулируют, как хотят, и меняют на деньги их геройство, их честь, их ноги и руки, их жизни и души. Но не стоит забывать и о том, что прежде чем сменятся цари, должны измениться люди.

Верю в пророчества святых, они ничего зря не говорили. Верю: возрождение России неизбежно. Но как тяжело, братцы, как тяжко…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Александр

Александр стал Александром, когда его отец, потоптавшись у роддома небольшого казахстанского городка, заглянул в окно палаты, где лежала его жена Ольга, и, постучав в стекло, спросил: «Саша родился?» Ольга его поняла не сразу.

– Саша родился? – повторял он.

– Саша, Саша! – ответила она, осмыслив слова мужа.

Сам Григорий не думал об именах и не понимал никогда, почему вырва-лось именно это имя. Получилось все само собой.

В самом же роддоме с появлением Александра на свет стали происходить забавные вещи.

Родился Александр в семь часов утра, и с его появлением вырубился в роддоме свет, то есть электричество, так необходимое для нормального функционирования сего медицинского учреждения.

К тому же в роддоме был стафилококк, и из всех новорожденных в то время выжили только двое – Александр и какой-то казах, которого Александр никогда не знал.

Проба группы крови новорожденного показала – группа вторая. Но когда по необходимости Александру начали вливать кровь, случилось что-то странное. Кровь начала сворачиваться внутри, и маленький Александр чуть не умер. Это была его первая встреча со смертью на этом свете. Повторная экспертиза показала – группа четвертая.

Потом были долгие годы болезней, родительского усердия и опеки.

Однажды, когда врач сделал укол двухмесячному пациенту, организм эту инородную смесь не принял и не принимал почти ничего: лекарства, пыль, запах домашних животных, яйца, рыбу, белок, глюкозу и многое другое. Отец забрал сына из больницы через окно, и через три дня вся семья уехала к морю в надежде на спасение.

Саша лежал, смотрел на лицо матери, а доктор резал ему задницу, вырезая образовавшийся сгусток не принятой инъекции. Удивлен был доктор безмолвию и спокойствию ребенка и подарил ему на память большую камен-ную ручку.

Не мало удивлен был и сам Александр безалаберности врачей, доводящих его до температуры ужасной вливанием противопоказанного, заливанием клея в глаза вместо капель, вбеганию в последний момент, за секунду до того, как в вену пойдет воздух, и многому другому.

Позже, будучи уже юношей, когда организм его стал крепче и на удив-ление выносливей, что, впрочем, нередко случается со Скорпионами, он всячески старался избегать больниц, иногда даже не скрывая своего отвращения к большой части недобросовестных врачей и медсестер. В такие минуты глаза его замирали на пару секунд, и в памяти всплывал один и тот же фрагмент жизни.

Это случилось, когда Александр был уже близок к совершеннолетию и попал в больницу с банальным отравлением. Когда медсестра, предупрежден-ная о непереносимости ряда лекарственных препаратов, в том числе глюкозы и лекарств пенициллинового ряда, поднесла вторую бутылку и начала под-ключать ее взамен пустой первой, Александр еще раз высказал свои опасения и попросил вторую ему не вливать. Однако через пять минут он уже трясся и не мог усилием воли остановиться. Капельницу отключила медсестра моментально, сунула градусник и убежала, унося с собой банки-склянки. Александр трясся, и затылочные мышцы сокращались так быстро и были так напряжены, что казалось, лопнут. Организм переставал подчиняться сигналам мозга, находящегося, впрочем, в полном сознании. Когда медсестра влетела вновь, полутруп успел взглянуть на градусник, собрав все силы в кулак. Момент был фантастичен с точки зрения медицины, как может показаться, но это правда, как и все мои воспоминания. 41,9. Молоденькая сестра в панике стряхивает градусник, глаза бегают.

– Ты запомни… – выговорил я трясущимися во все стороны челюстями, как бывает с чрезвычайно замерзшими людьми.

Тут влетает в палату врач – женщина, не пожилая, но в годах уже, с бутылкой в руке. Последнее, что я помню, как она скидывает с меня простыню и выливает на меня, голого, бутылку медицинского спирта.

Открыл глаза я через пару секунд, как мне показалось. Медсестры и врача не было. За окном почему-то было темно. «Эй, мужики», – прошептал я моим соседям по палате, которые в это время играли в «дурака».

– О! Проснулся! – заговорили они радостно. – Ну, как ты?

Тут я понял, что прошло не две секунды, и с нескрываемым интересом спросил дрожащим голосом:

– Сколько времени прошло?

– Часов шесть-семь, – ответил мне один из мужиков, громко, но задумчиво.

Я лег на бок и снова стал засыпать, не в силах ни о чем думать. Интересно, какое бы заключение сделал патологоанатом, думаю я сейчас. Таких случаев в моей жизни, к сожалению, много и как до сих пор не озлобился на всех, для самого меня загадка.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Нырок

На каждом шагу преступления против человека, против гражданина, со стороны государства, со стороны местной власти, со стороны таких же граждан. Всюду преступления, завуалированные под «Ничего страшного», под «Ты что, особенный?», под «Ничего не происходит!», под «Обычное дело», под «А что тут такого!», под «Сам виноват», «А как ты думал», «Ну, бывает», под … под… и еще раз под…

Но преступления совершены, совершаются и будут совершаться, и вопрос стоит не «Как с этим бороться?», а «Как с этим жить?», потому как это совершается не по законам писаным и, что ужасно, даже не по собственным убеждениям. Оказывается, все это гораздо глубже.

Так же, впрочем, как и человек, изучающий фольклор собственного народа, исколесив полстраны и собрав кучу аутентичного материала, начинает понимать, что это не все, что есть что-то еще. И это «что-то еще», эта самобытность, эта естественность, это откровение скрыто глубоко в нем самом. И чтобы открыть новое, более глубокое, ему становится уже необязательным окружение людей, но важным быть на этой земле, не важным признание, но необходимым само творчество, не существенным даже его время, но величественным сама жизнь. И вот тогда Душа открывается, освобождается от пут и скидывает оковы…

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Пять воспоминаний о девушках

Когда я вспоминаю школьное время или время моего студенчества, то становлюсь печален лицом, глаза грустнеют надолго, я даже могу впасть в уныние. Возможно, из соображений самосохранения в моей памяти стерлось почти все из того периода жизни. Остались несколько фрагментов, чтобы счесть их, достаточно пальцев рук.

Воспоминание первое

Из глубины памяти, из небытия, из тумана детского сознания всплывает первым ярким воспоминанием девочка. Первая любовь, как это люди обычно называют. Любовь чистая, наивная, когда мы еще не знаем, что с этим делать, но это живет и растет в нас. Воспоминания об этой девушке чудным образом переплелись с воспоминаниями природы Северо-западного Казахстана, с бес-конечными степями, хромодобывающими карьерами и отрогами Уральских гор.

Я иду по бесконечной степи. Воды мало, но узкие извилистые речки полны рыбой различной и раками. Аулы. Кони в степи. Насыпи, карьеры. Город чистый, с парком, тротуарами, Домом культуры, кинотеатром и все такое.

И она. Двор помню, игры наши. Как смотрел на нее, помню, по-особенному. Нет, она не была красавицей, в чем-то даже была грубовата. Го-ворила громко, как и все там. Худенькая, черноволосая. Почему именно она? Там были и другие, а полюбилась и запомнилась она. Как мы выбираем? И как выбирают нас?

Я ездил в родной город каждые летние каникулы вместе с матерью. Там остались бабушка, дед, мамина сестра с детьми. Ни бабушки, ни деда, ни тети больше нет в живых. Но тогда мы летали, а позже ездили на поезде туда каж-дый год. Я ждал этого. Тогда полюбил я большую дорогу или раньше - не знаю.

Теперь же уже много лет я не был в городе моего рождения. Я не думаю, что что-то у нас с Леной могло быть при других обстоятельствах. Эти чувства, они особенные, они чистые, лежат где-то вне наших чувств плотских, мыслей мирских. Да и сами мы были тогда более чисты, хотя и более бестолковы.

Воспоминание второе

В нашем классе появилась новенькая девочка с большими, непонятно что выражающими глазами. Красивая девочка. Она мне понравилась, а наши родители подружились. Помню, мы были в гостях. Родители сидели за столом в зале, а мы вдвоем смотрели фильмоскоп. И наступила тишина. Я смотрел, не отрываясь, ей в лицо, а она смотрела в никуда. Что я хотел больше всего в те полчаса молчанья? Конечно, поцеловать ее. Но я воспитан был, и поэтому просто, как дурак, пропялился все это время на нее, пока нас не позвали ко всем в зал.

Несколько позже я пригласил ее на рыбалку. Не то, чтобы я был хороший рыбак, но а куда же еще пригласить маленькому мальчику маленькую девочку. Ничего мы тогда не поймали, конечно. Ведь я опять-таки больше пялился на нее, чем занимался рыбалкой. Потом вдруг, откуда ни возьмись, появился молча мой одноклассник и так же молча исчез неизвестно куда. На следующий день весь класс знал о нас, и многие дебильно хихикали и дразнились. Впрочем, ничего между нами никогда не было, кроме одного поцелуя, который состоялся гораздо позже и был очень важен для меня, не могу объяснить почему.

Воспоминание третье

В школе мне было, как и везде, не просто. Мне было неприятно все то, что там происходило. Интересы моих сверстников мне были часто противны. Позже большинство моих друзей составляли люди, старше меня лет на десять, а пути моих сверстников меня просто перестали интересовать, и я избавился от неприязни и примирился с ними. Но тогда я был пуст и горд. Мы часто дрались в младшем крыле школы, на улице, за углом, на уборке картофеля, где угодно. Причина оставалась одна – я не такой, как все. Я понимаю – это раздражает. Однако я не возвеличиваю себя, чаще, напротив. Но это все равно ничего не значит. Иногда били меня, иногда получалось, что я. Но всегда мне это было не нужно и не интересно. Девчонки в школе были те же.

Однажды, помню, я засмотрелся в классе на одну одноклассницу. Она посмотрела на меня и закричала на весь класс: «Ну, чё уставился, дурак что ли?» Я отвернулся и больше на нее никогда не смотрел, как, впрочем, и ни на кого из местных девчонок, за исключением двух: той, которую поцеловал один раз, и той, что навязалась мне в жены, сломав мне хребет грубо и безжалостно и убежав от меня через три года. Связь с этой девушкой была одной из величайших ошибок в моей жизни.

Болью, Падением и Болью.

Воспоминание четвертое

В славном городе Суздале, где мне довелось учиться в колледже, я познакомился со славной девушкой Катей. Мы встречались пару лет. Я полюбил ее, но был самодоволен и ревнив, хотя ничего из себя по сути не представлял. Да еще и слишком молод был. В общем, ничего хорошего из нашего памятного для меня знакомства не вышло.

Воспоминание пятое

Когда я учился в славном городе Владимире, мне довелось поработать пионервожатым в подмосковном детском лагере. Когда Москва проводила Юношеские Олимпийские игры, самолеты летали над «главным городом» и разгоняли облака. А московских проблемных детишек высылали за сто первый километр. Набрали молодых вожатых с разных областей за рупь с полтиной и навешали на них по 42 ребенка с отклонениями в развитии на двух вожатых. И за каждого, конечно, отвечаешь головой. Кроме прекрасных видов и знакомства с молодой вожатой из Москвы, ныне подданной Германии, в общем-то, ничего хорошего со мной там не произошло.

Однако я никак не могу забыть одну из моих воспитанниц. Это была совсем маленькая девочка с плоской грудью. Ребенок из многодетной семьи, скромная, молчаливая, мало ела и мечтала стать супермоделью. Это были уже наши страшные времена, когда дети впитывали разрушительную иноземную пропаганду, идеи агрессии и вандализма.

Из сорока двух человек в моей группе почти все мальчики хотели стать или бандитами, или киллерами, или новыми русскими, за исключением одного Леши, который хотел стать профессиональным футболистом. И был еще один худющий парень Стас, который мечтал заниматься биологией и целый день наблюдал за жучками-паучками. А девочки делились в своих симпатиях на супермоделей и, извините, валютных проституток. Почти все они стерлись уже из памяти, а та одна, Ира, как стояла особняком, так и осталась в памяти. Еще тогда я подумал: «Будь она постарше, мы могли бы стать хорошей парой». Хотел я записать хотя бы ее адрес в Москве, да так закрутился, что и забыл. Хочется верить, что все у нее сейчас хорошо.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ К возмущенным

Они вскрикивают: «Почему я? Почему мы? Господи?», когда приходят неприятности или беда, «За что нам такое наказание?»

Почему же наказание? «Кого люблю, того испытываю».

Страшно было бы, если бы жизнь наша стала бы вдруг гладкой и беззаботной. Вот это точно уже звоночек тревожный, что Бог от нас отворачивается.

Делаешь доброе дело, не жди и не ищи благодарности. Даешь милостыню – дай ее тайно, чтобы не получать взамен похвалы. От добра добра не ищут.

Если дело, которое ты хотел сделать, сделали другие, то что ты трясешься? Или ты хотел не свершения этого, а лишь благодарностей и почестей себе?

Кто ты в Евангелии? Может быть, ты фарисей, может, какой-то человек из толпы, что сначала со всеми кричит: «Господь наш! Спаситель!», а потом, опять-таки с толпой: «Богохульник! Распять его!» Может быть, Иуда? Кто? Поймешь, кто ты – поймешь и неправду свою.

Следует подумать еще и так: «Каким нужно быть, чтобы в раю чувствовать себя на месте, чувствовать себя хорошо и пребывать в блаженстве? Ведь рядом с тобой окажутся те, к кому ты относишься с нетерпимостью».

Могут за одним столом с тобой оказаться также и те, кого ты считал своими врагами и к кому относишься с презреньем. Не тебе это решать. Но будешь ли ты на месте в этом случае? Разве сможешь ты быть счастливым, будучи рядом с ними вечно? Не место тебе там, пока нет в душе твоей мира.

На самом же деле все это сложней и тоньше. И все это, на самом деле, го-раздо доступней и проще.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Пробуждение

Поступая в финансовый колледж, Александр думал, что, мол, вот и все, оторвался от этой дурацкой школы и, наконец, жизнь его круто изменится. Но ничего подобного не произошло.

В финансовом колледже, в среде потомственных бухгалтеров, он чувствовал себя ничуть не лучше, чем в школе. Игра на гитаре вызывала у однокурсниц отвращение, а благородные души порывы – смех и пренебрежение.

Жил Александр как-то во время учебы на квартире у одной женщины в деревянном доме. Жил и грустил. Но поистине неисповедимы пути Господни. Крохотная комнатка сдавалась на двоих, и там же проживал один чудной парень по имени Андрей. Он работал в городском Доме культуры аккомпаниатором. Неплохо играл на баяне и фортепиано, был стеснителен, несмотря на высокий рост и крепкое телосложение. Скорее всего, причина его скромности была в слабом зрении.

С Александром они быстро нашли общий язык, и Андрей пригласил нового друга в фольклорный ансамбль. «Приходи, посмотришь, может, понравится?» Александр пришел. И задержался там на многие годы. Здесь он встретил двух действительно значимых в его жизни людей, учителей и друзей.

Неверно сказать, что все плохие, только ты хороший. Несмотря на все то нехорошее, что с нами происходит, на тех уродов, что по жизни нам мешают, в провинции огромное количество замечательных, талантливых и просто свет-лых и добрых людей. Бесспорно, их меньшинство, иначе мир существовал бы по другим законам. Печально, что процент этих прекрасных людей падает при приближении к центру и становится ничтожным при ориентации на Запад с их «ИМЕТЬ». А поиметь жизнь невозможно без того, чтобы поиметь своих сограждан. Ничем этим и не пахло в моих учителях и друзьях Валере и Татьяне. В день нашего знакомства им было уже за тридцать, оба они были уже разведенные и с детьми, оба были музыкально-талантливыми и достаточно известными в городе людьми. Их не знала большая сцена, но уважали многие московские музыканты и даже иностранные. Оба они не раз были с концертами за границей, но концертами локальными, камерными, не освещенными достаточно СМИ. Короче, они не были раскрученными, у них не было денег и продюсеров, поэтому о них мало кто знал, но те, кто знали, восхищались. Должен заметить, я встречал достаточно много таких людей. Учился я у них на голом энтузиазме. Никто ничего мне не обещал. Я просто бегал в свободное время к ним и осваивал, учился у мастеров и в этом процессе учебы был счастлив. Валера, кроме того, был одним из величайших звонарей России. Когда я стоял на звоннице с ним вместе и звонил в большой колокол, я был счастлив. Рождаемый моим учителем звон разливался по округе, он был живой и жизнь рождал в живых, и мертвым не давал покоя, вводя их в страх божий, в смятенье. И слезу он выбивал из каждого создания, и покаянье, и надежду, и мольбу.

Да, я учился у Мастера и горд дружбой его. Он же открыл мне реликтовый инструмент – гусли, и духовные стихи пронзили мое сердце, оно закровоточило, и я, наконец, ожил. Татьяна же открыла мне свободу и радость жизни, и песни русской раздол. Я в детстве по болезни лишь хрипел и скрипом связок пытался мысль свою до всех донесть. Теперь я пел, а петь мечтал всегда я, и слезы публики достать хотел. Их вытащить, их вырвать на свободу, когда душа заплачет, я еще ее взорву, и как цветок раскроется, а я с удачи напьюсь и втихаря уйду.

Да, стал я больше пить, но после справился с заразой, я потерял обоих сразу, я снова был один, и был готов вопить. Но Бог мне друга дал, за то Ему спасибо, что не оставил одного. Он был, как ветер в поле, он был сильным, и я сильней себя стал самого.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ К самому себе

Вот и ночь. Дождик осенний застучал по крыше. На деревянной веранде все еще тепло. Сидишь на ней, смотришь в темное окно и как бы не думаешь ни о чем. Никаких лишних звуков. Мозги в таком состоянии, будто замерли. Так мы иногда смотрим на поля, леса вдали. Не хищнически смотрим, дескать: «Будь это мое, чтоб я тут сделал…», а просто смотрим: «Хорошо», дескать.

Мы ведь, если подумать, живем сейчас относительно счастливо. Посмотрели бы на нас блокадники. Сказали бы: «Ну, вы, ребята, зажрались. Еще недовольные!» Соседка не может разрушить жизнь всей семье одной лишь только анонимкой куда надо, как бывало некогда. Тоска по этим временам ясно у кого. Так они могли себя почувствовать сильнее. Стуканул правду, не правду – не важно. Ночью всех забрали. Сидишь, подлюга, потираешь руки. Лицемеры. А тут крыть нечем. Конечно, ностальгия. Мы можем какое-то время не работать, и т.д. и т.п.

Конечно, я недоволен положением дел и отношением к простому человеку в нашей стране, к гражданину этой страны, работающему ей во благо и отдающему практически всю жизнь ей. Но у меня хватает ума понимать относительное благополучие и оценить его.

И еще я всегда помню о том, что что бы я ни сказал, даже, казалось бы, простую и справедливую мысль, всегда найдется тот, кто скажет: «Ни фига подобного!» Что бы я ни сказал, что бы ты ни сказал.

Например, я скажу: «Бог есть Любовь». Вроде, спорить не о чем. Но найдется тот, кто скажет: «Ни фига! Какая же любовь, если умирают дети невинные, столько горя в мире и т.д.»

У меня есть, что на это ответить, но стоит ли?

Все это вовсе не значит, что надо опускать руки. Я несу в жизни свой заряд, и отказаться от него - значит, плюнуть в лицо Создателю.

С другой стороны, мы бедны. Когда денег хватает только на оплату коммунальных услуг, еду и дорогу – это самая настоящая бедность. Но дай нам достаток, благополучие и беззаботность, мы станем совершенно другими людьми, и не уверен, что изменимся мы в лучшую сторону.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Рассуждения о своем существовании

«Как странно завуалированы ужасы современной действительности», – думал Александр, сидя во дворе у костра. Если бы наши чиновники, кандидаты в президенты могли что-то полезное сделать, они бы это уже сделали в своих регионах. Власть им нужна. В этом уже патология. Разве нормального человека можно себе представить грызущимся за власть, уничтожающим других ради собственного величия? Власть, безусловно, нужна для того, чтобы быть вне закона, чтобы нарушать закон, не неся за это ответственности, чтобы беззакония твои были оправданы.

Но суть в том, что преступления власти куда ужаснее, чем правонарушения граждан. Разве не виновны они в убийстве россиян? Убийстве массовом, тысяч и тысяч россиян. Убиты мои дети, которые не появляются на свет только лишь потому, что отец их не видит возможности даже зачинать их, и здоровый полноценный мужчина из-за своей порядочности живет, как монах, не имея возможности достойно встречаться с девушкой и стать ей мужем и отцом семейства.

– Кто тебе не дает работать и зарабатывать?!

– Я работаю столько, что времени свободного почти не остается, я отдаю свою жизнь, даже не продаю. У меня ее отнимают за право жить. А когда я не смогу ничего делать, мне скажут: «Помирай скорей!», а пенсионный возраст увеличат до такого, что большинство не доживет.

Такова реальность. Я – россиянин. И если я с добрым сердцем иду по жизни, и появляется человек, презирающий меня, мешающий мне - это суть враг россиян, враг России, а не мой личный неприятель. Как раз так почему-то относятся к нам большинство власть имущих.

* * *

Думая же о создании необходимости своего существования, сталкива-ешься с вопросом: «Что в глазах Божьих может иметь смысл в твоей жизни земной?» Безусловно, движение души. Переосмысление – покаяние – преоб-ражение. Пока этот процесс идет, вряд ли тебя постигнет несчастный случай. Хотя глупо предполагать, что ты можешь понять Того, Кто превыше всего, в самом таком размышлении вряд ли будет вред душе, так как вопрос будет сводиться к познанию того, что хочет Бог от тебя, и не только вообще, но и в данный момент.

Однажды я шел на работу по привокзальной улице и увидел сидящего на земле безногого бомжа, грязного и вонючего. Я видел его уже не раз, но именно в ту минуту во мне явно и четко прозвучал голос. Я почувствовал прикосновение к своей душе извне, почувствовал на уровне чистой интуиции. Во мне прозвучало: «Отдай все деньги, что у тебя с собой, ему и получишь Царствие Небесное». Никогда до этого ничего подобного со мной не происходило. У меня был всего червонец с собой или даже меньше. И я четко знал, что отдай я их ему, это будет чем-то спасительным для меня, хотя я давал милостыню и раньше. Но я не сделал этого. После работы я купил на этот червонец бутылку пива. Можно сказать, что я променял Царствие Небесное на бутылку пива. Вот как я низко пал. И я могу только благодарить Бога за то, что он не призвал меня тогда, и молить его не запомнить меня таким.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Жуть

Включаю радио негромко. Везде бредятина. Новое в музыке нынче часто, как если бы художник взял «Завтрак на траве», перерисовал эту картину и добавил бутылочку «Русской водки». И все бы взвыли вокруг: «Какое откровение! Это новое течение! Оригинально! Вот это да! Поразительно! Как это ново и неожиданно!»

Или какой-нибудь чудик перерисовал бы Джоконду с зелеными волоса-ми. И все бы зааплодировали: «Чудесно! Великолепно! Бис!» А он им еще и с синими волосами. «Кудесник!!!»

Есть, конечно, то, что радует. Безусловно. Но мало. Впрочем, это и понятно.

Телевидение – орудие для геноцида в наше время. Сплошь преступления против своих граждан. Перечисление заняло бы целый том. Например, на Новый год объявляют, что в течение трех новогодних суток в различное время будут показаны по одной цифре. Каждая цифра будет показана только один раз. Все цифры дают номер телефона, по которому и следует позвонить в определенный час через три дня. Среди дозвонившихся будет разыгран большой денежный приз. Деньги действительно большие, слишком большие для того, чтобы отдать их случайному человеку. Однако я не об этом сейчас. Сотни тысяч человек сидели у телевизоров, включенных почти трое суток.

Новогодние дни и ночи превратились в самоистязание, облучение, нервное перенапряжение…

«Никто не заставлял», – ответят мне. «Наркотики тоже не заставляют принимать», – отвечу я.

Это страшно. Это жутко. И это самый настоящий геноцид.

Творить такое, зная, что миллионы человек в нашей стране хотят достойно пожить, зная это, не дав людям достойной жизни, еще и издеваться над ними.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ Пять воспоминаний о парнях

Воспоминание первое

Мутное детское воспоминание. Отец был спортинструктором, и дома у нас была коробка со значками «За отличную стрельбу». Старшие ребята сказали, что я стану их другом, если стащу дома эти значки и принесу им. Отец меня застукал и наказал. Глупо и банально, но поучительно.

Воспоминание второе

После уборки школьного картофеля одноклассники собрались в круг в поле и начали по очереди драться со мной, сначала один, потом второй, потом третий, пока я совсем не обессилел. Потом они пошли радостные по домам. Не надо, я думаю, никому объяснять, что я, никому не мешая, мешал всем.

Воспоминание третье

В одном переделанном гараже собиралась братва. Человек десять. Пили, слушали музыку, курили, сквернословили. И я с ними. Я думал, может, здесь найду друзей. Как-то я врезал одному из них «за дело». После этого они подло заманили меня туда и набросились со спины. Два ребра заживали более двух месяцев. Вспоминал я, как в этот гараж братки притащили гуся. Украли для друга, который в этом гараже скрывался от милиции. Вот, будет тебе, что есть. Гусь стоял перепуганный посреди гаража. Вокруг ржали обкуренные животные. Потом один из них взял топор и отрубил ему голову. И никто не ощипывал его и не ел. Да они и не умели этого делать, и не хотели. Гуся выбросили на улицу. Мне было жалко бесцельно убитого гуся больше, чем этих людей. Я понял, что и здесь мне не место.

А гусь оказался моим. Его украли в моем сарае. Еще одна очень поучительная история.

Воспоминание четвертое

На одном из выступлений на Дне города Владимира, когда я пел с девушками под гусли, ко мне подошел Геннадий Заволокин, ведущий передачи «Играй, гармонь», ныне покойный.

- Давайте, – говорит, – сейчас поедем к церкви Покрова-на-Нерли, сни-мем с вами сюжет.

- Мы голодные вусмерть, – отвечаю я.

- Ничего, сначала в ресторан заедем.

- Ну, тогда ладно, поехали. Если, конечно, потом нас домой отвезете.

- Какой базар!

В общем, поехали. В ресторан, потом к Покровам-на-Нерли. Мы переоделись с девушками в «Икарусе» и в своих народных костюмах пошли на съемку. Сюжет сняли, и, действительно, позже раза три по первому каналу показали. Но когда я стал одеваться в свой обычный костюм, то обнаружил, что чего-то не хватает.

Была у меня такая безделушка – кобра-заколка. Я носил ее на рубашке, так как по году рождения - змея. Так вот, за время нашей съемки кто-то из съемочной группы ее спер. А я носил ее до этого больше пяти лет. Это был очень памятный подарок от близкого человека.

Привет вам, воры!

Воспоминание пятое

Крестился я сознательно, когда был студентом. В то время я занимался оккультизмом, восточными практиками и богопротивным спиритизмом.

Так вот, однажды вошел я в одну из суздальских церквей и услышал жуткий крик. То кричала монашка, продающая, сами знаете, свечки, крестики, иконки и прочее. Она посмотрела на меня, волосатого тогда еще и с черным взглядом, и еще раз вскрикнула. Я ушел так же медленно и спокойно, как и вошел. А на следующий день узнал о том, что в этой церкви вчера у монашки в руках во время молитвы растворилась икона.

Я никому ничего не сказал о своих подозрениях, но понял, что что-то тут не так, и пришел к священнику той церкви с просьбой крестить меня. Он так обрадовался, будто наслышан был уже обо мне. Мне даже помнится, что две или три монашки стояли рядом и шептались, показывая на меня пальцем. Священник взялся крестить меня сам и без проволочек.

Я крестился, не будучи верующим человеком, крестился интуитивно, и сразу какая-то темная паутина с меня спала. Неприятностей у меня стало больше, но чувствовал я себя гораздо лучше. Именно после крещения я познакомился с моими учителями – друзьями, после крещения я открыл для себя многое, именно после крещения я стал бороться со своей гордыней.

Но и после крещения я встретился со священником–быдло, который сильно меня расстроил, увел от меня законную жену, и именно стараниями этого экс-электрика-бригадира, священника–быдло, я был освобожден от быдло-жены, которая сгубила бы меня окончательно.

Спасибо тебе, отец Владимир.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ К горожанам

Ночью, бывает, просыпается аппетит. Я люблю мясо. У нас есть свое хозяйство. Бывало раньше, до того как рынки капитально захватили бандиты, мы продавали изредка мясо. А городские тети ходили по рынку, тыкали пальцами брезгливо, с недовольством и надменно возмущались ценам, а когда им предлагали взять дешевле, все равно кривлялись, как обезьяны. Нет, конечно, все разбирали, но осадок оставляли принеприятнейший на душе.

Тогда еще мне подумалось: «Цивилизация делает человека ничтожного жизнеспособным и способствует взращиванию людей бестолковых и слабых».

Стремиться нужно не к усложнению, но к простоте. Люди едят мясо и рассуждают о сохранении природы, покупают продукты в одноразовых пластиковых упаковках и рассуждают об экологии…

Хочешь мясо – пойди и убей животное сам. Поймай или вырасти, убей, пусть кровь его брызнет тебе в лицо и засохнет на руках, разделай и ешь. Это будет честно и откровенно. А ходить, тыкать пальцем, дескать «Фи…», и носить из магазина трупики разных птиц и животных («вот, какие мы культурные, интеллигентные и цивилизованные») - вот этого, пожалуйста, не надо.

А если живете так, имейте уважение к кормящим вас. «Мы платим честно заработанными деньгами», - ответят москвичи селу. «А кто сказал, что мы эти деньги видим?» Своим же москвичам и платите и считаете шуткой, что работающий человек в провинции может получать месячную зарплату равную пяти килограммам хорошей колбасы.

Нельзя все-таки, наверное, покупать убийство. И уж тем более низко и недостойно считать себя при этом непричастным к убийству, а кормящего тебя полнейшим быдло.

Отпустите, бога ради, бедных животных из зоопарков. Жалко смотреть на снежного барса в тридцатиградусную жару. Жалко умных дельфинов в руках неразумных людей. Не мучайте вы зверей в цирках. Хватит, наконец, издеваться над божьими тварями. Хозяева вы природы, хозяева! Доказали! Скоро они сами вымрут, и останемся мы одни, как в ужасных мечтах Циолковского.

И прощенья прошу я у братьев своих, потому как не к ним я обращаюсь в мыслях моих, но к большинству.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ Земной поклон

Благословен Господь наш отныне и до века.

Я благодарю своих родителей за их любовь и веру. Благодарю предков за дела их добрые и праведные, за жизнь их, которой могут гордиться потомки. Благодарю врагов за то, что через них Господь учил меня и делал крепче. Благодарю приятелей за то, что открыли для меня неповторимость, разнообразие порывов, стремлений и движений душ человеческих. Спасибо другу Антону из города Москвы просто за то, что он есть. Спасибо и всем вам, кто мысленно беседовал со мной сегодня, соглашаясь и не соглашаясь со мной, но задумываясь.

Мой хороший приятель, писатель Аркадий Пастернак, говорил когда-то так: «Пусть лучше всем будет стриптизно-стыдно, чем благополучно-подло… Итак, я раздеваюсь первым…»

Вот я и разделся первым. Я был откровенен с самим собой, а стало быть, и со всем миром. Теперь слово за вами, братья и сестры.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ Дремота

Я, кажется, начинаю засыпать. В состоянии полусна, полудремы часто бывают виденья. Что мне готовит эта ночь? Надо поспать несколько часов. Бывает, что и во сне мозг думает о чем-то. Не могу я не думать, если думается. Куда же я от этого денусь? Такой уж уродился. Однако главное не то, что я думаю, а то, что я делаю. Главное даже не то, что я скажу, но то, как поступлю…

…Никакой закон ни хрена не стоит, если один человек убит или пострадал несправедливо из-за него. Хотя ничего не бывает несправедливо, и не бывает ни одной случайности в жизни человеческой. Откуда бы ни пришла беда, ты можешь припомнить, за что это тебе. И если искупление приходит – радуйся…

…Зеваю уже… Свет надо выключать…

…Священник, безусловно, может понимать даже меньше тебя в чем-то, но через него Господь разрешать грехи может. Не он, но сам Господь через него. А ты нет…

…Воскрешение мертвых. Души тех, что умерли давно, родственники и потомки могут еще долго вымаливать, а те, что умрут перед самым Концом Света? Вроде бы как-то несправедливо…

…………………………………………………………………………………...

…Как мне одиноко…

…………………………………………………………………………………...

…Для России единство в православии. Если среди десяти знакомых один – буддист, один – кришнаит, один – католик, один симпатизирует про-тестантам, один – сатанист и т.д., о каком единстве можно говорить?..

…………………………………………………………………………………...

…Попрошайки по образу жизни – какая же тут святость?..

…Самоуничижение тоже бывает лживым с подсмыслом, как у моей быв-шей жены…

…Человек существует не трехмерно…

…………………………………………………………………………………...

…У каждого из нас столько Даров, сколько мы заслуживаем. Если бы ты в будущем имел силы кардинально измениться, стать сильным и светлым, уже сейчас бы имел большие откровения и дары.

………………………………………………………………………………….…Нельзя заниматься сатанинским делом, нести бесовские идеи в массы и говорить, что ты православный верующий человек. Это несовместимо. Тогда брось, покайся и неси светлые и добрые темы людям. А если думаешь, что Дьявол признает тебя своим, глубоко ошибаешься. Вы все для Него жертвы. Просто самого отдающего душу нет надобности искушать.

…Засыпаю совсем.

…………………………………………………………………………………...

…Сочетание определенных сопротивлений и других элементов дает память в компьютере. В природе эти сочетания могут быть на более совершенном уровне. Однако первому мы не удивляемся, а во второе не верим… Чудаки…

……………………………………………………………………………………..

…«…Что вы будете, как Боги…»…

…«…Будьте же совершенны, как совершенен Отец ваш небесный…»…

«…Неужели вы не поняли то, что говорилось вам от сотворения мира…»

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ Итак…

Итак, Александр был учеником и учителем, любил и был нелюбим, был открытым и был закрыт, желал и был ужален, был жалок и поднимался, не подминался, открыт был и откровенно одинок, один остался; был разнорабочим и организатором производства, калымил в Москве и преподавал в сельской средней школе, на заводе транспортировщиком был и режиссером фольклорного народного театра, был организатором похорон и ночным сторожем в похоронной фирме, а в школе-интернате – педагогом-организатором, воспитателем и преподавателем лечебной физкультуры, появлялся на телевидении и выступал в Кремле, знал великих и тех, кто считает себя таковыми, ничего из этого не считал значимым, и, засыпая этой ночью, как и во все предыдущие ночи, был мучимым вопросами души, оставаясь откровениями ненасытным.

Вернуться к содержанию

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

………………………………………………………………………………….…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Я понял.

_

Осень 2001 – осень 2002 г.

_рисунок Н.Зайцевой

 

Перейти в начало раздела